Сегодня родятся те, кому дали жизнь 24 февраля. И никогда не родятся те, у кого её отняли.

За это время вышел в мир и стал повседневной реальностью брат-близнец имперского фашизма прошлых эпох.

А вместе с ним – ненависть к захватчикам народа, который хотели поставить на колени; к тем, кто вынашивал в своих планах: как это сделать и кто думает, что можно сломать или запугать народ, выбравший свой путь.

И ещё за это время вернулось осознание того, что “если хочешь мира, то надо готовиться к войне”.

То, что не смог сделать Трамп (заставить европейцев увеличить расходы на оборону), сделал… другой человек.

Некоторым странам, не хотевшим расставаться со своим тихим благополучным мирком, пришлось набраться мужества и посмотреть в глаза надвигающемуся “новому порядку” – потому что когда в течение девяти месяцев происходит по три атаки в день (в среднем; чуть меньше, если быть точным) на больницы, роддома и клиники, когда гибнут новорождённые или не родившие своих детей матери, трудно сохранять привычки размеренного бюргерского достатка.

И если бы тогда Трампу удалось “продавить” европейцев, то сейчас эти шесть лет имели бы значение…

Какие могут быть переговоры, когда одна сторона безнаказанно убивает другую? И ни газ, ни размер рынка не могут изменить этой формулы, ибо продолжается она так: “А потом они придут за вами и некому будет за вас заступиться” – именно так заканчивается великая фраза, идущая из Германии прошлого века, которую и я, и мои читатели не раз цитировали.

Кто-то спрашивает, почему простые люди должны страдать из-за санкций: лекарства, туалетная бумага? Почему не вести “бизнес как обычно”, ведь всё же хорошо было?

Только “партнёры” не хотят, чтобы в будущих учебниках истории их страны и их компании были ассоциированы с новым фашизмом.

За эти девять месяцев родился новый мир – с новыми реалиями, новым языком и новыми правилами; старого уже не будет.

А у нас?

То, что раньше называлось “просто работой” или “просто жизнью”, внезапно обернулось пособничеством или апологетикой.

Женщины, благословляющие своих мужчин на то, чтобы идти убивать, не задают вопроса: “Почему?” Принимая риторику смерти и истреблений, они не считают себя пособниками этого; они просто заботятся о своих близких.

Программисты и айтишники, направляющие ракеты в роддома, не хотят задуматься над тем, что они являются инструментами уничтожения – они просто делают свою работу.

Люди в телевизоре или со своих каналов, призывающие армагеддон на голову тех, кто не хочет принадлежать к “их миру”, не могут допустить мысли, что “дозволенные речи” должны быть направлены в другую сторону. А ведь кто-то из них когда-то считался интеллектуалом…

А может, кто-то всё это видит, но молчит. Сроки-то вон какие!

А кто-то формулирует так, что только внимательный слушатель может заметить удивительные “оговорки” и – казалось бы, не к месту употребляемые прилагательные, время от времени проскальзывающие в оболочке бравурной воинственности… Хотя, это могут быть только мои ни на чём не основанные предположения…

За эти девять месяцев тихо для нас и – под грохот разрывов и крики истязуемых для других – умер старый мир. За него “некому было заступиться”. Да и не все заметили или захотели.

И это сделал фашизм.

Это фашизм – который вбамбливает в “каменный век”, не наоборот.

Это фашизм – который убивает в спальнях и больницах, “отрицательно наступая” на “линии соприкосновения” и призывая в своё оправдание имена полководцев прошлого, потому что фашизм не в состоянии сказать правду.

Это – “обыкновенный фашизм”. И если кто-то за девять месяцев ещё этого не понял, то “когда они придут за вами, за вас некому будет заступиться.”

Возможно когда-нибудь, после очередного “поднятия планки”, страны-союзники антифашистской коалиции придут к пониманию того, что чтобы остановить ненасытную жажду <вождя> к разрушениям и убийствам, бой ПВО должен приобрести характер общевойскового.

Вопрос в том, где этот предел и действительно ли нужно его ждать?

Мне пишут в комментариях, что фашизм должен быть уничтожен.

Я с этим согласен.

У нас просто разное понимание: что именно.